Т.Т. АЛИЕВ,
доктор юридических наук, профессор, завкафедрой правосудия и процессуального права
Саратовского государственного социально-экономического университета
 
Одним из результатов принятия Конституции РФ стало повышение внимания к защите личных (гражданских) прав и свобод человека. На смену идее обращения человека в часть социальной системы, субъекта прежде всего публичных правовых отношений, характерной для социалистической правовой доктрины, пришла либерально-демократическая концепция, гласящая, что человек, его права и свободы — высшая ценность и возведенная в правовой абсолют ст. 2 Конституции РФ. В целом данный подход не может получить однозначной позитивной оценки, поскольку частные, порой эгоистичные, интересы отдельного человека не могут и не должны во всех случаях быть выше публичных интересов общества и государства. 
 
Однако на пути формирования поставторитарного общества, по которому на сегодняшний день следует Россия, внимание к правам и свободам человека не представляется чрезмерным. Правовую и социально-философскую основу нового конституционно-правового статуса человека и гражданина в Российской Федерации, безусловно, составляют субъективные права и свободы.
Одним из важнейших личных прав и свобод, обеспечивающих само физическое существование человека как биологического существа и его социальный статус как субъекта правовых отношений, является право на жизнь, декларированное ст. 20 Конституции РФ. Значение конституционного закрепления этого права для российской правовой системы трудно переоценить. Данная норма уже стала предметом изучения многих отечественных ученых[1]. Однако неполнота большинства исследований в этой области состоит в том, что норма о праве на жизнь рассматривается в отрыве от других конституционных положений, регламентирующих целостность и морально-этическое благополучие человека. К тому же сам механизм реализации права на жизнь содержит ряд спорных моментов, требующих нестандартных юридических решений, например, вопрос прекращения жизни.
Конституционное установление права на жизнь логически означает юридическое закрепление права человека на смерть. Вполне очевидно, что поскольку право на жизнь относится к числу личных прав человека, то его реализация осуществляется им индивидуально и самостоятельно, независимо от воли других. Более того, постановление Верховного совета РСФСР от 22.11.1991 № 1920-1 «О Декларации прав и свобод человека и гражданина» содержало норму, к сожалению, утраченную действующей Конституцией РФ: «Никто не может быть произвольно лишен жизни». Это означает, что вопрос жизни и смерти юридически должен решаться человеком индивидуально, без участия иных лиц. Исключение составляет смертная казнь, представляющая собой юридически определенную границу действия права на жизнь и один из видов кары, реакции общества на преступные действия, совершенные виновным лицом[2]. Во всех остальных случаях вмешательство других лиц в самостоятельное решение человеком вопроса жизни и смерти следовало бы признать юридически недопустимым.
В ходе научной полемики высказывается точка зрения о том, что поскольку Конституция РФ закрепляет субъективное право на охрану здоровья и медицинскую помощь (ст. 41), то эвтаназия якобы не имеет под собой достаточной конституционной основы. Тем не менее ряд авторов полагают, что в случае наступления потребности в эвтаназии, т. е. сознательном, добровольном, волевом уходе человека из жизни, основание для реализации конституционного права на охрану здоровья оказывается исчерпанным, поскольку данная цель (охрана здоровья) уже не может быть достигнута. Дальнейшее оказание больному медицинской помощи только усугубляет его страдания. Поэтому в данном случае используется более общая по кругу регулируемых отношений конституционная норма — ст. 20, закрепляющая право на жизнь. Это право предполагает возможность человека самостоятельно распоряжаться своей жизнью, в том числе добровольно принимать решение о сроках и способах ухода из нее. Полагаем оправданным вести речь о том, что право на жизнь юридически закрепляет и ее пределы, предполагая право на самоубийство.
Вместе с тем возникают ситуации, когда человек, решивший покончить счеты с жизнью, не в силах (физически и/или морально) сделать это самостоятельно, но активно желает наступления собственной смерти. Это — проблема эвтаназии, которая не имеет под собой достаточной конституционной основы. Этот вопрос обсуждается в современной России лишь последние 10—15 лет, в то время как мировое сообщество данная проблема волнует на протяжении практически всего двадцатого столетия, причем и по сей день у человечества больше вопросов, чем ответов.
Эвтаназия (греч. eu — хорошо + thanatos — смерть) буквально означает «легкая смерть». Однако это определение характеризует лишь цель или смысл совершения акта эвтаназии — легкая немучительная смерть, но не отражает многих других аспектов современного понимания этого термина, которые необходимы для точного уяснения смысла данного действия. Последнее тем более важно, ибо в истории уже был прецедент толкования данного понятия буквально: в гитлеровской Германии декретом от 01.09.1939 была введена в действие программа «Эвтаназия», имевшая ужасные последствия в виде 275 тыс. умерщвленных умственно отсталых и умственно больных людей, эпилептиков, пациентов, страдающих от старческой немощи и различных неврологических расстройств (паралич, болезнь Паркинсона, рассеянный склероз, опухоль мозга), которых сочли бесполезными для общества и предали относительно легкой смерти в газовых камерах[3].
Современное понимание явления, носящего название «эвтаназия», включает в себя целый комплекс взаимосвязанных аспектов, среди которых обычно выделяют биолого-медицинский, морально-нравственный, юридический, религиозный.
Биолого-медицинский аспект проблемы заключается прежде всего в установлении категорий пациентов, по отношению к которым может быть рассмотрена возможность применения эвтаназии. Среди таких можно отметить пациентов, биологическая смерть которых неминуема и которые, умирая, испытывают тяжелые физические страдания. Вопрос о прерывании жизни больного, физические страдания которого приходящие и могут быть облегчены  медицинскими средствами, вообще не должен рассматриваться[4]. Другая категория больных — это больные, находящиеся в устойчивом вегетативном состоянии. В таком контексте медицинская сторона вопроса заключается в проблеме определения степени тяжести заболевания и того, насколько оно неизлечимо, а также в достижении такой стадии в процессе лечения, когда все возможные медицинские средства оказываются исчерпанными и установлен факт необратимости вегетативного состояния.
Эвтаназию по способам ее применения делят на активную и пассивную. Последняя означает право больного на отказ от лечения, операции, принятия лекарств. Принуждение его к активному лечению означает нарушение конституционного права на достоинство личности (ст. 22 Конституции РФ).
Сосредоточением наиболее горячих споров по поводу эвтаназивной смерти является морально-нравственный аспект рассматриваемой проблемы, который более важен, нежели сама возможность применения активной эвтаназии, под которой понимается совершение прямых активных действий, направленных на прекращение жизни смертельно больного пациента, например, введение ему летальной дозы препарата. В центре этического аспекта проблематики эвтаназии находится вопрос о том, нравственно и милосердно ли вообще прерывать жизнь даже тяжело страдающего человека? Не должно ли такое действие считаться обыкновенным убийством? Как правило, у исследователей данного вопроса не возникает сомнений по поводу профессиональной компетентности лица, которое в случае разрешения эвтаназии должно будет совершать непосредственное действие. Но в этой связи возникает еще один этический вопрос: не противоречит ли идея эвтаназии самой сути медицинской профессии, призванной беречь, а не губить жизнь?
В настоящее время активная эвтаназия запрещена повсеместно (исключение составляет Голландия, где недавно было легализировано умерщвление врачом смертельно больного пациента по его просьбе). В 1950 году в Нью-Йорке Всемирная медицинская ассоциация (ВМА) категорически осудила эвтаназию. Венецианская декларация «О терминальном состоянии», принятая 35-й Всемирной медицинской ассоциацией в октябре 1983 года (далее — Венецианская декларация), упоминает, что «врач никогда преднамеренно не лишит жизни пациента ни по его просьбе, ни на основании обращения с подобной просьбой его семьи»[5]. «Декларация об эвтаназии», утвержденная 39-й Всемирной медицинской ассоциацией в Мадриде в октябре 1987 года (далее — Мадридская декларация), утверждает, что «эвтаназия как акт преднамеренного лишения жизни пациента, даже по просьбе самого пациента или на основании обращения с подобной просьбой его близких, неэтична».
Прилагательное «активная» по отношению к эвтаназии используется в тех случаях, когда хотят подчеркнуть сам характер действия в противоположность так называемой пассивной эвтаназии, которая заключается в прекращении или ограничении лечения, необходимого для продолжения жизни пациента, ввиду того, что никакой пользы от дальнейшего медицинского вмешательства не предвидится, а вред как следствие мучений, причиняемых этим вмешательством, может стать очевидным.
Различие между активной и пассивной эвтаназией, как отмечает Дж. Рейчелс, считается важнейшей проблемой медицинской этики. Приводимая в его работе выдержка из заявления, принятого собранием делегатов Американской медицинской ассоциации 04.12.1973, как нельзя лучше характеризует состояние дел с применением обоих видов эвтаназии, практически не изменившееся за 20 лет: «…Намеренное прекращение жизни одного человеческого существа другим — милосердное убийство — противоречит и самому предназначению медицинской профессии, и политике Американской медицинской ассоциации. Вопрос о прекращении применения особых мер для продления жизни тела, когда точно установлено, что биологическая смерть неминуема, предоставляется решать пациенту и/или его близким»[6]. Как можно заметить, в использовании так называемой пассивной эвтаназии ничего аморального или негуманного не отмечается. Это подтверждают и другие международные документы.
Венецианская декларация заявляет, что врач не продлевает мучения умирающего, прекращая по его просьбе (а если больной без сознания — по просьбе его родственников) лечение, способное лишь отсрочить наступление неизбежного конца. Конечно, врач не имеет права оставить больного совсем без медицинской поддержки, так как отказ от лечения не освобождает врача от обязанности помочь умирающему, назначив лекарства, облегчающие страдания. Более поздний документ — Мадридская декларация также не исключает необходимости уважительного отношения врача к желанию больного не препятствовать течению естественного процесса умирания в терминальной фазе заболевания. Поскольку Россия является участницей BMA, то в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции РФ это положение распространяется и на нее.
Хотим заметить, что многие вообще отрицают существование пассивной эвтаназии[7], возможно и потому, что данным понятием не охватывается основное содержание эвтаназии — причинение смерти единственно в целях избавления от ненужных страданий, поскольку подвергнутый именно подобной эвтаназии больной умирает медленно и мучительно. Однако, допуская существование пассивной эвтаназии, мы все равно приходим к выводу, что принципиальных различий между активной и пассивной эвтаназией нет. Итак, основным квалификационным признаком при различении активной и пассивной эвтаназии является форма деяния: проявляется ли оно, грубо говоря, в действии врача или его бездействии. Вместе с тем сторонники активной эвтаназивной смерти резонно замечают, что разница между «милосердным убийством» и «предоставлением возможности умереть» более чем относительна.
Ф. Фут в своей ставшей уже классической статье «Эвтаназия» прямо говорит, что активной эвтаназией являются и случаи, «когда кому-то намеренно позволили умереть ради его собственного блага, а не только когда приняты особые меры для этого»[8]. Другой известный ученый Дж. Рейчелс замечает, что «незначительная разница между убийством и невмешательством в процесс умирания не заключает морального различия»[9]. По его мнению, не вполне правильно утверждать, что при пассивной эвтаназии врач не делает ничего, ибо он делает одну важную вещь: дает пациенту умереть. С точки зрения морали это все равнозначные виды действия.
Юридическая проблема состоит в необходимости выработки правовой процедуры осуществления эвтаназии в случае, если данный акт будет разрешен законодательством. Важнейшим вопросом в рамках этой проблемы следует считать необходимость конституционного анализа возможного закона об эвтаназии согласно ст. 15 Конституции РФ. Кстати сказать, отработка процедурно-юридических вопросов, касающихся эвтаназии, уже производится[10], что наряду с отсутствием более или менее приемлемого решения проблемы на морально-этическом уровне служит показателем того, что проблема назрела и требует соответствующего разрешения.
Религиозный аспект, имеющий существенное значение для верующих больных, характеризуется однозначным решением рассматриваемой проблемы всеми конфессиями: жизнь, как бы тяжела она ни была, дается человеку свыше, что и лишает права насильственного ее прерывания[11].
Итак, эвтаназия — это причинение смерти, из чего вытекает необходимость отличать ее от прочих видов причинения смерти. Д.У. Миллард отмечал, что в процессе дебатов по поводу того или иного понятия нередко происходит неоправданное расширение его семантических границ, что и произошло как раз с эвтаназией[12]. Британским добровольным обществом эвтаназии была предпринята попытка применить это понятие к суициду. Между тем при суициде намерение совершить данный акт и действие принадлежат одному человеку, эвтаназия же отличается вовлечением в этот акт другого лица — лечащего врача, на которого в случае легализации активной эвтаназии ложится практическая обязанность совершить необходимый акт. Как уже было замечено выше, по поводу профессиональной компетентности лечащего врача у исследователей не возникает сомнений, а всякие случаи умерщвления тяжелобольных людей по их личной просьбе или по просьбе их родственников или знакомых могут быть квалифицированы только как убийство, возможно, со смягчающими обстоятельствами.
Убийством должно считать и так называемую принудительную эвтаназию, при которой тяжелобольного пациента лишают жизни без его согласия. Возможность совершения подобного действия может рассматриваться по отношению к таким, например, больным, как психотерапевтические больные (больные с развернутой диенцией), у которых часто не остается родственников и уход за которыми дорог. Д.У. Миллард пишет, что к подобным деяниям иногда применяется концепция «убийство из сострадания», причем в Великобритании Королевская прокурорская служба уполномочена в таких случаях не продолжать преследование, если оно противоречит общественным интересам[13]. Если же такие случаи все-таки доходят до суда, суд рассматривает их как случаи иной вменяемости, что согласно Британскому закону об убийстве (1957) влечет освобождение от ответственности.
По нашему мнению, принудительную эвтаназию вообще не следует признавать эвтаназией как таковой, ибо в основании ее лежит отождествление с действием, могущим когда-либо в будущем получить моральное оправдание и законодательное закрепление, а также стремление распространить это оправдание и закрепление на случаи «избавления от старого, слабого и нежелательного». Эффект «скользкого склона», состоящий в том, что применение лишь однажды определенного решения к ситуации способно повлечь за собой аналогичное решение всех сходных ситуаций, может играть здесь очень серьезную роль.
Сторонники активной эвтаназии, как, впрочем, и ее противники, в своей аргументации более всего стремятся подчеркнуть морально-нравственный аспект данного действия. Первые заявляют, что безнравственно и негуманно заставлять страдать человека, который все равно умрет, но умрет в мучениях, в то время как несколько безболезненных уколов сделают его смерть легкой и тихой. Вторые утверждают, что, наоборот, безнравственно лишать людей жизни: это противоречит принципам врачебной профессии, призванной охранять, а не губить жизнь. Сторонники среди врачей легализации активной эвтаназии небезосновательно указывают также на тяжелое морально-психическое действие, которое оказывает созерцание длительного и мучительного умирания пациента на медицинский персонал больницы. На последнее замечание их оппоненты отвечают следующим образом: «Думая, что актом убийства мы освобождаем умирающего от бессмысленных страданий, на самом деле мы можем быть движимы иным, совсем не столь альтруистическим мотивом — освободить себя от мук созерцания этих страданий»[14]. Для кого же эвтаназивная смерть является в большей степени благом — для нас, вынужденных переносить страдание умирающих людей, возможно, близких и любимых, или для них самих? Данный вопрос является немаловажным, поскольку позволяет точно отграничить активную эвтаназию от всех сходных с ней явлений. Как указывает Ф. Фут, «акцентирование вопроса, для чьей пользы мы действуем, способствует подведению под дефиницию эвтаназии только таких явлений, при которых смерть нужна именно тем, кто умирает; именно для них она и является благом: активную эвтаназию мы понимаем как решение о смерти того, кто умирает»[15].
Между тем именно жизнь во все века считалась первейшим благом. Как же может быть благом ее прямая противоположность — смерть? Ф. Фут заявляет, что жизнь отнюдь не всегда есть благо для человека, ценна она лишь потому, что является источником блага — определенного минимума базисных человеческих благ, таких как поддержка других человеческих особей, посильная работа, отдых после работы, утоление голода и т. п. Благо — это не просто состояние в живых, но жизнь, доходящая до определенного стандарта нормальности. Когда этот стандарт утрачивается, жизнь теряет свою связь с благом и становится злом для человека[16]. Получается, что для Ф. Фута жизнь — это качество жизни. Необходимо заметить, что подобный подход господствует и среди медицинских работников, которые зачастую принимают решения «не реанимировать», руководствуясь практическими соображениями: чем будет являться жизнь для спасенного человека, каково будет ее качество? Последнее замечание имеет прямое отношение и к пассивной эвтаназии.
Подвергнутый пассивной эвтаназии больной умирает от естественного течения своего заболевания. Здесь также действует принцип «в наилучших интересах пациента», согласно которому следует судить по качеству предстоящей пациенту в случае продолжения лечения жизни, а не по тому, станет ли жизнь для него невыносимой.
Огромное значение в вопросе эвтаназии приобретает информируемое согласие компетентного пациента на совершение данного акта как один из критериев отмежевания эвтаназии от уголовного деяния. Вообще согласие компетентного пациента на любое медицинское вмешательство следует считать главным критерием клинических взаимоотношений. Компетентный пациент — это пациент, способный понять имеющуюся информацию о собственном состоянии здоровья, рассмотреть с помощью консультанта-медика риск, пользу и бремя применения различных видов лечения и принять решение об отказе или, наоборот, о согласии на тот или иной вид лечения, реализуя свое абсолютное право. В качестве примера сошлемся на отчет Специальной комиссии палаты лордов по медицинской этике, составленный по запросу британского правительства в 1994 году: «Право на отказ от медицинскoгo лечения далеко отстает от права на просьбу о помощи в смерти»; даже если такой отказ будет иметь под собой «явное намерение окончить жизнь с целью облегчения безысходных страданий» и повлечет за собой смерть пациента, это не будет считаться эвтаназией. Д.У. Миллард объясняет это так. В условиях, когда любое медицинское вмешательство является в некотором роде покушением на пациента, право на отказ от подобного вмешательства является абсолютным правом и сугубо личным делом пациента, но обращение за помощью в осуществлении смерти уже не является делом индивидуума, поскольку требует вовлечения в это действо второго человека, т. е. приобретает социальную окраску[17].
Итак, только при наличии информированного согласия компетентного пациента эвтаназия приобретает единственно возможную форму существования — добровольную. Эвтаназия, применяемая принудительно, должна считаться преступлением.
Наряду с этим здесь есть и еще одна проблема, касающаяся тех случаев, когда пациент находится без сознания и не может доступным образом выразить свое мнение. В большинстве случаев это больные, длительное время находящиеся в персистирующем вегетативном состоянии (ПBC)[18]. В заявлении о ПВС ВМА, принятом 41-й Всемирной медицинской ассоциацией в 1989 году, говорится, что «врачам все чаще приходится принимать болезненные решения о моменте прекращения дорогостоящего искусственного жизнеобеспечения»[19], т. е. применять так называемую недобровольную эвтаназию. По словам Д.У. Милларда, британские суды удовлетворяют просьбы родственников об отключении аппарата жизнеобеспечения даже до истечения положенного срока. Учесть волю самого пациента в такой ситуации очень трудно. Наиболее рациональным выходом из положения было бы документирование желания пациента заранее, хотя, как было отмечено, человек может и не предвидеть «той физической и психической крайности, которая может поставить вопрос о продолжении его жизни»[20].
Приведем следующие доводы противников эвтаназии: это — вероятность постановки ошибочного диагноза либо открытие препарата, который может спасти жизнь пациенту. Последнее обстоятельство, как правило, уже не играет существенной роли в судьбе конкретного пациента, а по поводу первого обстоятельства Дж. Рейчелс говорит, что в таком случае применение как пассивного, так и активного типа будет иметь одинаково плачевные последствия[21]. Дискуссию о предназначении, принципах и гуманизме медицины следует отнести к чистой этике. Гораздо важнее соображение о том, что «разрешение эвтаназии может стать определенным психологическим тормозом для поиска новых, более эффективных средств диагностики и лечения тяжелобольных»[22]. Но вот с чем нельзя не согласиться, так это с тем, что велика возможность злоупотреблений при применении эвтаназии.
Соответствует ли положениям действующей Конституции РФ возможность применения эвтаназии, т. е. специального медицинского вмешательства, направленного на прекращение жизни неизлечимого больного, тяжело страдающего человека, осуществляемого в соответствии с его собственной добровольно выраженной волей и имеющего единственной целью прекращение ненужных страданий?
Каждый человек согласно ст. 20 Конституции РФ имеет право на жизнь как «единственно возможную форму существования белковых тел». С точки зрения права, жизнь — форма существования человека. В последующем она может быть наполнена различным содержанием, но главный критерий качества содержания этой жизни определяется таким показателем, как человеческое достоинство. Как и другие понятия, термин «морально-нравственные категории» не имеет однозначного, единого толкования. В.И. Даль под достоинством понимал «приличия, соразмерность того, чего стоит человек или дело»[23]. Современные лингвисты определяют достоинство как «осознание человеком своих прав, своей моральной ценности и уважение их в себе»[24]. Так или иначе все авторы под человеческим достоинством понимают выражение личной ценности индивидуума и относят эту категорию к числу норм морали. При этом возникает вопрос: может ли право выступить регулятором таких отношений? Вопрос далеко не простой и не имеющий однозначного решения, поскольку задача сохранения человеческого достоинства в известной степени вступает в конфликт с рядом иных его прав, например, с правом частной собственности, уровнем обеспечения права на охрану здоровья, социального обеспечения.
Дело в том, что достоинство — категория сугубо индивидуальная, понимаемая каждым по-своему. В условиях социального расслоения общества возникает повышенная необходимость поддерживать нормальный, достойный человеческий уровень жизни одних категорий граждан за счет других, ограничивая в известной степени экономическую и иные проявления свободы последних. Естественно, нельзя отождествлять человеческое достоинство и достойный человека уровень жизни. Человеческое достоинство относится к числу личных прав и свобод человека, неотъемлемых и принадлежащих ему от рождения. А вот достойная человека жизнь — это категория социальная, раскрываемая в содержании правового статуса человека и гражданина. Однако чисто теоретически можно предположить, что достойная человека жизнь способствует формированию у большинства индивидуумов конкретного общества собственного достоинства или, по крайней мере, его сохранению как естественного права человека.
В известной мере этот подход отражен в Конституции РФ, закрепившей категорию «достойная жизнь» в ст. 7 о социальном государстве, а категорию «достоинство человека (личности)» — в ст. 21. Таким образом, конкретное содержание жизни человека зависит от различных факторов, которые при первом приближении могут быть разделены на личные и публичные возможности, т. е. зависящие и не зависящие от воли человека.
Если человек физически здоров и крепок, дееспособен, то он самостоятельно наполняет свою жизнь соответствующим содержанием, отвечающим его представлениям о достойной жизни. Если же он по тем или иным причинам относится к категории социально незащищенных граждан, то заботу об обеспечении достойной человека жизни принимает на себя государство, объявленное ст. 7 Конституции РФ социальным. В этом случае содержание жизни человека, определение ее качества переходят из сферы личного в сферу публичного, в общественную обязанность государства.
Человек, обреченный на смерть и испытывающий при этом физические и душевные страдания, с полным основанием может быть отнесен к категории социально незащищенных граждан. Забота о нем — обязанность не только трудоспособных родственников, но и общества в лице государства. Таким образом, осуществление смертельно больным человеком права на жизнь в условиях социального государства из сферы личного переходит в сферу публичного — это, во-первых.
Во-вторых, постепенный уход из жизни неизлечимо больного человека сопровождается страданиями, не зависящими от воли человека или иных физических и юридических лиц. В принципе, сохраняется призрачная возможность того, что в будущем подобная болезнь будет побеждена, что и является одной из главных причин отказа от эвтаназии, но, как правило, на судьбу конкретного человека эта перспектива уже не оказывает существенного влияния.
Если больной не предпринимает попыток расстаться с жизнью и стоически переносит мучения, задача общества и государства в лице органов здравоохранения — облегчить ему мучения и попытаться приблизить, насколько это возможно, качество жизни больного к условиям, достойным человека. Другое дело, когда такая возможность по объективным, не зависящим от названных органов и самого человека причинам оказывается недостижимой и больной просит о смерти, исходя из простой гуманистической формулы «жизнь дана человеку, чтобы достойно с ней расстаться». Тогда отказ в эвтаназии может быть содержательно приравнен к применению к человеку пыток, насилия, жестокого и унижающего человеческое достоинство обращения, императивно запрещенного ст. 21 Конституции РФ.
Таким образом, если человеческое достоинство относится к числу личных, индивидуальных прав и свобод, неотъемлемых и принадлежащих ему от рождения, то достойная человека жизнь — это категория социальная, раскрываемая в содержании основ конституционного строя и положениях публично-правовой части основ статуса человека и гражданина. Комплексный анализ норм статей 2, 7, 20—25 Конституции РФ позволяет преломить их смысл через призму понимания содержания достойной человека жизни. Следовательно, обеспечение жизни, достойной человека, — это не только одно из конституционных прав человека и корреспондированная ему обязанность общества и государства, но и юридический принцип, пронизывающий содержание всех основ правового статуса человека и гражданина.
Суммируя сказанное, можно заключить, что законодательное закрепление возможности применения эвтаназии не только не противоречит положениям Конституции РФ, но и прямо вытекает из смысла статей 2, 7, 15, 20, 21 и 41. Достойная жизнь гражданина должна завершаться его достойной смертью.
Сегодня мы являемся свидетелями того, как законность и мораль, некогда разделенные в социалистической доктрине права, вновь объединяются в условиях создания в России демократического, социального, правового государства (примером может служить ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, предусматривающая возможность ограничения прав и свобод человека в интересах его нравственности и здоровья). Однако большим диссонансом звучит клятва врача, утвержденная Федеральным законом от 20.12.1999 № 214-ФЗ «О внесении изменения в статью 60 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан». В ней вслед за положением обязанности врача «заботливо относиться к больному, действовать исключительно в его интересах» следует прямой запрет — «никогда не прибегать к осуществлению эвтаназии».
На наш взгляд, приведенные нормы прямо противоречат друг другу. Запрет эвтаназии является неконституционным актом, противоречащим рассмотренному выше юридическому принципу обеспечения человеческого достоинства. Нельзя действовать «исключительно в интересах больного», который молит о смерти, отказывая ему в помощи добровольного ухода из жизни. Очевидно, что вопрос о юридическом решении возможности эвтаназии, как и любой другой этический вопрос (запрещение или разрешение разводов, абортов и т. д.), должны прежде всего решать сами граждане, а затем уже законодатель, как это принято в большинстве развитых стран мира.
 
Библиография
1 См. подробнее: Ковалев М.И. Право на жизнь и на смерть // Государство и право. 1992. № 7; Малеина М.Н. О праве на жизнь // Там же. 1992. № 2; Липник Л.Н. Конституционное право на жизнь. Введение в теорию. — Чебоксары, 1995.
2 См. подробнее: Дмитриев Ю.А. Защита конституционных прав граждан в уголовной и конституционной юстиции // Государство и право. 1999. № 6. С. 38—40.
3 См.: Фут Ф. Эвтаназия // Философские науки. 1990. № 6. С. 63.
4 См.: Миллард Д.У. Эвтаназия: дебаты в Британии // Социальная и клиническая психиатрия. 1996. № 4. С. 107—109.
5 Медицина и право человека // Сборник международных казусов по этике, деонтологии и праву. — М., 1995. С. 91.
6 Рейчелс Дж. Активная и пассивная эвтаназия // Этическая мысль. Научно-публицистические чтения. — М., 1998.С. 209—210.
7 См.: Пулатов А.Т. Эвтаназия: проблема жизни и смерти // Здравоохранение Таджикистана. 1991. № 6. С. 64.
8 Фут Ф. Указ. ст. С. 64.
9 Рейчелс Дж. Указ. соч. С. 209—210.
10 См., например: Ардашева Н.А. Эвтаназия как метод искусственного прерывания жизни. Правовые условия ее применения // Вестник РАМН. 1996. С. 12.
11 См.: Харакас С. Православие и биоэтика // Человек. 1997. № 2; Сборник официальных документов ассоциации врачей России // Под ред. В.Н. Уранова. — М., 1995.
12 См.: Миллард Д.У. Указ. ст. С. 107—109.
13 См. там же.
14 Гусейнов А.А. О прикладной этике вообще и эвтаназии в частности // Философские науки. 1990. № 6. С. 84.
15 Фут Ф. Указ. ст. С. 64—68.
16 См. там же.
17 См.: Миллард Д.У. Указ. ст. С. 109.
18 Гарантированным критерием необратимости ПВС можно считать 12 месяцев бессознательного состояния, а для лиц после 50 лет восстановление почти невозможно и через 6 месяцев. Риск прогностической ошибки приведенного критерия практически отсутствует.
19 Сборник официальных документов ассоциации врачей России // Под ред. В.Н. Уранова. С. 53.
20 Миллард Д.У. Указ. ст. С. 109.
21 См.: Рейчелс Дж. Указ. соч. С. 209.
22 Громов А.П. Эвтаназия // Судебно-медицинская экспертиза. 1992. № 4. С. 5.
23 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка.
24 Словарь русского языка: Т. 1 / Под ред. А.П. Евгеньева. — М., 1985. С. 437; Краткая философская энциклопедия / Под ред. А.Ф. Губского и др. — М., 1994. С. 144.